АРАБСКИЙ КОШМАР РОБЕРТА ИРВИНГА

В Шахразаде, как правило, видят рассказчицу – терапевата, которой удается исцелить кровожадного женоненавистника Шахрияра. Такой взгляд отвечает современному запросу на женские символы – созидательные и исцеляющие. Но в оригинальном сюжете дело обстоит не так: этическое содержание этих текстов горадно более стрнанно и зловеще.

А.Г.: Роберт, вы знаете все стороны души Шахразады, храните ее истории. Расскажите нам о ней. Бессмертная сказительница, какова она? Снимите с нее покров.

Роберт Ирвин: Во-первых, Шахразада не сочиняет историй – по ее собственным словам, она пересказывает существующие легенды. Так что ее достоинства не в богатом воображении, а в отличной памяти. В этом смысле она напоминает Таваддуд, образованную служанку-раюыню, героиню одной из историй «Тысячи и одной ночи». Во-вторых, Шахразада не исцеляет. Скорее, это Шахрияр отпускает ей грехи как представительнице всего женского рода. Таким образом, сюжет «Ночей» строится на открытом женоненавистничестве.

А.Г.: Это аутентичный образ Шахразады. Но ведь она многолика.

Роберт Ирвин: Если отойти от образа Шахразады в средневековой литературе, стоит сказать,

что она действительно стала знаковой фигурой, символо творчества для таких авторов, как Тауфик аль-Хаким, Джабра Ибрагим и Нагиб Махфуз, и симовлом феминизма для писательниц вроде Фадвы Малти-Дуглас и Фатимы Мернисси.

Романы и короткие рассказы на арабском языке появились сравнительно недавно, а литературная элита арабского мира традиционнно предпочитала поэзию и нехудожественную литературу – искусству рассказчиков. В наши дни в арсенал авторов, пишущих по-арабски, вновь вошел образ Шахразады благодаря своему освободительному потенциалу, помогающему утвердить роль воображения и фантазии в творчестве.

А.Г.: Практически все ваши романы изданы на русском языке, но самый знаменитый - «Арабский кошмар». Как блестящий ориенталист, вы преподнесли миру неожиданный мусульманский Восток, как мираж, рефлекс подсознанья. Вы сыграли роль Шахразады, женщины?

Роберт Ирвин: В «Арабском кошмаре» рассказа ведется от лица обезьяны (а не женщины)! Обезьяна, т.е. я, пародийным образом копирует «Тысячу и одну ночь». Она рассказывает лживые истории и не может остановиться.

А.Г.: Тогда кто они, женщины «Арабского кошмара»?

Роберт Ирвин: Я полагаю, что в моем романе прототипом женских образов послужила не столько сама Шахразада, сколько женщины-героини романов Достоевского, включая Настасью Филипповну и Грушеньку. И еще проститутка, которая появляется в самом начале романа Германа Гессе «Степной волк». Могу добавить, что в 1960-е у меня был роман с экзотичной девушкой, напоминавшей Зулейку. На самом деле, в «Арабском кошмаре» гораздо больше от психоделической хипповской атмосферы Оксфорда и Лондона того времени, недели от средневекового Каира. Небольшие дозы опиума способствовали процессу создания моей литературной фантасмагории.

А.Г.: Как возникла идея романа? Почему вы остановили свой выбор на Каире?

Роберт Ирвин: Действие разворачивается в Каире средневековом, а не совремнном. Я хорошо изучил план этого города, когда занимался мамлюкским периодом истории. Неотразимое впечатление произвели на меня также гравюры XIX века. Больше всего мне хотелось, чтобы город, в котором я собирался развернуть действие, и сам роман были в равной мере запутанны, как лабиринт. Но подлинное начало этой истории было положено в Тунисе. Я тогда занимался арабским в Институте Бурджиба (Institut Bourguiba) и регулярно засыпал в послеобеденные часы. Проснувшись, я обнаруживал, что попал назад в мой гостиничный номер, но при этом со мной в номере находится нечто зловещее. Я пытался молиться, но губы не шевелились, я был полностью парализован. Потом я засыпал и снова просыпался – ничего не менялось: я был по-прежнему парализован, ощущение чего-то зловещего не пропадало. Следующее пробуждение, как правило, было удачным: кошмар отступал, и я обнаруживал, что в комнате больше никого нет. Так появился на свет мой «Арабский кошмар».

А.Г.: Вы затронули ветхозаветную тему - «женщина и город». Фатима оказывается душой города и судбой вашего героя. Это Каир в женской ипостаси?

Роберт Ирвин: Смертоносная Фатима – абсолютно отрицательный персонаж, с ее появлением все распадается, приобретает кошмарный оттенок. Но она все же не Кошмар как таковой. Кошмар кроется в невыносимом страдании ночи, которое рассеиается с наступлением утра.

А.Г.: В романе одна итория вложена в другую, как сюрреалистические матрешки. Вы использовали традиционный прием мусульманских сказителей?

Роберт Ирвин: На меня сильнейшее впечатление произвел фильм, снятый на сюжет романа польского писатля Потоцкого - «Рукопись, найденная в Сарагоссе». Чего таить, свою идею я позаимствовал именно из этого фильма. Мне тогда не удалось найти английский перевод книги, и я решил написать свою собственную версию. В том же списке могу упомянуть научно-фантастические романы Филиппа К.Дика, героини которого – сильные женщины.

А.Г.: Для мусульманских женщин идеалами служат жены Пророка – Хадиджа и Аиша. Есть ли другие примеры ярких женщин в истории ислама?

Роберт Ирвин: История Ближнего Востока практически не знает примеров сильных женщин. Исключение составляет Шаджар аль-Дурр, правившая в Каире в XIII веке. Однако ее правление было коротким – неприятели заперли ее в Красной башне и свои последние часы она провела, перемалывая принадлежавшие ей драгоценности в муку (чтобы они не достались другой женщине). После смерти ее тело было отдано на съедение собакам. Думаю, что следующей претенденткой на роль сильной женщины следует считать Роксолану, а это уже Турция, XVI век.... За исключением «Ночей» и других произведений народного жанра, традиционная арабская литература насчитывает не так уж много женских персонажей. В «Ночах» нередко встречаются распутные женщины, но, по-моему, здесь в гораздо меньшей степени осуждается женская неверность, чем отдается дань женской хитрости. Огромное количество этих историй повествует о людской изворотливости. Другой распространенный тип – воительница – амазонка. Я думаю, этот образ был создан для удовлетворения мужской фантазии и потому не может рассматриваться как предшественник соврменного феминизма.

А.Г.: А как насчет Шахразады XXI века?

Роберт Ирвин: Если бы меня попросили привести пример современной Шахразады, я бы предложил кандидатуру А.С.Биатт, отметив ее новеллу «Джин в очах у соловья» («The Djinn in the Nightingale's Eye»), вышедшую в 1994 году. Эта книга – образей хорошей литературы, но в ней также можно найти немало интересного в связи с феминизмом и искусством рассказа. Руководствуясь тем же принципом, я бы номинировал романы уже ушедшей от нас Анжелы Картер.

А.Г.: Западного читателя больше интригует тема гарема. Интересна ли она вам?

Роберт Ирвин: К теме гарема и правивших в нем женщин я обращаюсь в романе «Молитвенные подушки плоти» («Prayer Cushions of the Flesh»). Меня вдохновила прогулка по стамбульскому гарему Топкапи – находясь там, я вдруг ясно представил, как живут запертые в гареме наложницы. Роман получился причудливо-игровым, я его написал в жанре черной пародии. Главный герой полностью уверен, что в своем гареме хозяин – он, но весьма скоро становится его жертвой. Все персонажи у меня женщины, не считая главного героя и евнуха. Был снят короткометражный черно-белый фильм, я его очень люблю.... В западноевропейском искусстве и литературе гарем представляется мне образом ничегонеделания и скуки. Именно это качество, а вовсе не сексуальность, я нахожу в европейских полотных XIX века, где гарем – неотъемлимая часть «восточного» образа жизни.

А.Г.: Планируете ли вы возвращаться к теме Шахразады в новых романах, или фантазия писателя не предсказуема?

Роберт Ирвин: В настоящее время я пишу новеллу о современной математике и книгу о верблюдах. Параллельно готовлю научное исследование, посвященное ориентализму в искусстве (где, в числе прочего, рассуждаю о Пушкине, Римском-Корсакове и Верещагине). Еще работаю над романом, тема которого – немецки кинематограф, а в качестве рассказчицы выступает стареющая актриса.

«Эрмитаж»